Белла АхмадулинаИзабелла Ахмадулина – современная русская лирическая поэтесса-шестидесятница, переводчица грузинских поэтов, автор многочисленных эссе, обладательница Государственной премии СССР (1989). Годы жизни: 1937 – 2010. Белла Ахмадулина была королевой московской богемы. Её поэтические выступления всегда собирали большое количество слушателей. Она стала символом поколения и основоположницей высокого поэтического стиля в современной советской поэзии.




Ни слова о любви! Но я о ней ни слова,

не водятся давно в гортани соловьи.

Там пламя посреди пустого небосклона,

но даже в ночь луны ни слова о любви!


Луну над головой держать я притерпелась

для пущего труда, для возбужденья дум.

Но в нынешней луне - бессмысленная прелесть,

и стелется Арбат пустыней белых дюн.


Лепечет о любви сестра-поэт-певунья -

вполглаза покошусь и усмехнусь вполрта.

Как зримо возведен из толщи полнолунья

чертог для Божества, а дверь не заперта.


Как бедный Гоголь худ там, во главе бульвара,

и одинок вблизи вселенской полыньи.

Столь длительной луны над миром не бывало,

сейчас она пройдет. Ни слова о любви!


Так долго я жила, что сердце притупилось

но выжило в бою с невзгодой бытия,

и вновь свежим-свежа в нём чья-то власть и милость.

Те двое под луной - неужто ты и я?


 

А. Н. Корсаковой


Весной, весной, в ее начале,

я опечалившись жила.

Но там, во мгле моей печали,

о, как я счастлива была,


когда в моем дому любимом

и меж любимыми людьми

плыл в небеса опасным дымом

избыток боли и любви.


Кем приходились мы друг другу,

никто не знал, и всё равно -

нам, словно замкнутому кругу,

терпеть единство суждено.


И ты, прекрасная собака,

ты тоже здесь, твой долг высок

в том братстве, где собрат собрата

терзал и пестовал, как мог.


Но в этом трагедийном действе

былых и будущих утрат

свершался, словно сон о детстве,

спасающий меня антракт,


когда к обеду накрывали,

и жизнь моя была проста,

и Александры Николаевны

являлась странность и краса.


Когда я на нее глядела,

я думала: не зря, о, нет,

а для таинственного дела

мы рождены на белый свет.


Не бесполезны наши муки,

и выгоды не сосчитать

затем, что знают наши руки,

как холст и краски сочетать.


Не зря обед, прервавший беды,

готов и пахнет, и твердят

всё губы детские обеты

и яства детские едят.


Не зря средь праздника иль казни,

то огненны, то вдруг черны,

несчастны мы или прекрасны,

и к этому обречены.




Влечет меня старинный слог.

Есть обаянье в древней речи.

Она бывает наших слов

и современнее и резче.


Вскричать: "Полцарства за коня!" -

какая вспыльчивость и щедрость!

Но снизойдет и на меня

последнего задора тщетность.


Когда-нибудь очнусь во мгле,

навеки проиграв сраженье,

и вот придет на память мне

безумца древнего решенье.


О, что полцарства для меня!

Дитя, наученное веком,

возьму коня, отдам коня

за полмгновенья с человеком,


любимым мною. Бог с тобой,

о конь мой, конь мой,

конь ретивый.

Я безвозмездно повод твой

ослаблю - и табун родимый


нагонишь ты, нагонишь там,

в степи пустой и порыжелой.

А мне наскучил тарарам

этих побед и поражений.


Мне жаль коня! Мне жаль любви!

И на манер средневековый

ложится под ноги мои

лишь след, оставленный подковой.




Глубокий нежный сад, впадающий в Оку,

стекающий с горы лавиной многоцветья.

Начнёмте же игру, любезный друг, ау!

Останемся в саду минувшего столетья.


Ау, любезный друг, вот правила игры:

не спрашивать зачем и поманить рукою

в глубокий нежный сад, стекающий с горы,

упущенный горой, воспринятый Окою.


Попробуем следить за поведеньем двух

кисейных рукавов, за блеском медальона,

сокрывшего в себе... ау, любезный друг!..

сокрывшего, и пусть, с нас и того довольно.


Заботясь лишь о том, что стол накрыт в саду,

забыть грядущий век для сущего событья.

Ау, любезный друг! Идёте ли?- Иду.-

Идите! Стол в саду накрыт для чаепитья.


А это что за гость?- Да это юный внук

Арсеньевой.- Какой?- Столыпиной.- Ну, что же,

храни его Господь. Ау, любезный друг!

Далекий свет иль звук - чирк холодом по коже.


Ау, любезный друг! Предчувствие беды

преувеличит смысл свечи, обмолвки, жеста.

И, как ни отступай в столетья и сады,

душа не сыщет в них забвенья и блаженства.



ДЕКАБРЬ


Мы соблюдаем правила зимы.

Играем мы, не уступая смеху

и придавая очертанья снегу,

приподнимаем белый снег с земли.


И будто бы предчувствуя беду,

прохожие толпятся у забора,

снедает их тяжелая забота:

а что с тобой имеем мы в виду?


Мы бабу лепим - только и всего.

О, это торжество и удивленье,

когда и высота и удлиненье

зависят от движенья твоего.


Ты говоришь:- Смотри, как я леплю.-

Действительно, как хорошо ты лепишь

и форму от бесформенности лечишь.

Я говорю:- Смотри, как я люблю.


Снег уточняет все свои черты

и слушается нашего приказа.

И вдруг я замечаю, как прекрасно

лицо, что к снегу обращаешь ты.


Проходим мы по белому двору,

прохожих мимо, с выраженьем дерзким.

С лицом таким же пристальным и детским,

любимый мой, всегда играй в игру.


Поддайся его долгому труду,

о моего любимого работа!

Даруй ему удачливость ребенка,

рисующего домик и трубу.




Дождь в лицо и ключицы,

и над мачтами гром.

Ты со мной приключился,

словно шторм с кораблем.


То ли будет, другое...

Я и знать не хочу -

разобьюсь ли о горе,

или в счастье влечу.


Мне и страшно, и весело,

как тому кораблю...


Не жалею, что встретила.

Не боюсь, что люблю.



ЗИМНЯЯ ЗАМКНУТОСТЬ

Булату Окуджаве


Странный гость статусы побывал у меня в феврале.

Снег занес мою крышу еще в январе,

предоставив мне замкнутость дум и деяний.

Я жила взаперти, как огонь в фонаре

или как насекомое, что в янтаре

уместилось в простор тесноты идеальной.


Странный гость предо мною внезапно возник,

и тем более странен был этот визит,

что снега мою дверь охраняли сурово.

Например - я зерно моим птицам несла.

"Можно ль выйти наружу?" - спросила. "Нельзя",-

мне ответила сильная воля сугроба.


Странный гость, говорю вам, неведомый гость.

Он прошел через стенку насквозь, словно гвоздь,

кем-то вбитый извне для неведомой цели.

Впрочем, что же еще оставалось ему,

коль в дому, замурованном в снежную тьму,

не осталось для входа ни двери, ни щели.


Странный гость - он в гостях не гостил, а царил.

Он огнем исцелил свой промокший цилиндр,

из-за пазухи выпустил свинку морскую

и сказал: "О, пардон, я продрог, и притом

я ушибся, когда проходил напролом

в этот дом, где теперь простудиться рискую".


Я сказала: "Огонь вас утешит, о гость.

Горсть орехов, вина быстротечная гроздь -

вот мой маленький юг среди вьюг справедливых.

Что касается бедной царевны морей -

ей давно приготовлен любовью моей

плод капусты, взращенный в нездешних заливах".


Странный гость похвалился: "Заметьте, мадам,

что я склонен к слезам, но не склонны к следам

мои ноги промокшие. Весь я - загадка!"

Я ему объяснила, что я не педант

и за музыкой я не хожу по пятам,

чтобы видеть педаль под ногой музыканта.


Странный гость закричал: "Мне не нравится тон

ваших шуток! Потом будет жуток ваш стон!

Очень плохи дела ваших духа и плоти!

Потому без стыда я явился сюда,

что мне ведома бедная ваша судьба".

Я спросила его: "Почему вы не пьете?"


Странный гость не побрезговал выпить вина.

Опрометчивость уст его речи свела

лишь к ошибкам, улыбкам и доброму плачу:

"Протяжение спора угодно душе!

Вы - дитя мое, баловень и протеже.

Я судьбу вашу как-нибудь переиначу.


Ведь не зря вещий зверь чистой шерстью белел -

ошибитесь, возьмите счастливый билет!

Выбирайте любую утеху мирскую!"

Поклонилась я гостю: "Вы очень добры,

до поры отвергаю я ваши дары.

Но спасите прекрасную свинку морскую!


Не она ль мне по злому сиротству сестра?

Как остра эта грусть - озираться со сна

средь стихии чужой, а к своей не пробиться.

О, как нежно марина, моряна, моря

неизбежно манят и минуют меня,

оставляя мне детское зренье провидца.


В остальном - благодарна я доброй судьбе.

Я живу, как желаю,- сама по себе.

Бог ко мне справедлив и любезен издатель.

Старый пес мой взмывает к щеке, как щенок.

И широк дивный выбор всевышних щедрот:

ямб, хорей, амфибрахий, анапест и дактиль.


А вчера колокольчик в полях дребезжал.

Это старый товарищ ко мне приезжал.

Зря боялась - а вдруг он дороги не сыщет?

Говорила: когда тебя вижу, Булат,

два зрачка от чрезмерности зренья болят,

беспорядок любви в моём разуме свищет".


Странный гость засмеялся. Он знал, что я лгу.

Не бывало саней в этом сиром снегу.

Мой товарищ с товарищем пьет в Ленинграде.

И давно уж собака моя умерла -

стало меньше дыханьем в груди у меня.

И чураются руки пера и тетради.


Странный гость подтвердил: "Вы несчастны теперь".

В это время открылась закрытая дверь.

Снег всё падал и падал, не зная убытка.

Сколь вошедшего облик был смел и пригож!

И влекла петербургская кожа калош

след - лукавый и резвый, как будто улыбка.


Я надеюсь, что гость мой поймет и зачтет,

как во мраке лица серебрился зрачок,

как был рус африканец и смугл россиянин!

Я подумала - скоро конец февралю -

и сказала вошедшему: "Радость! Люблю!

Хорошо, что меж нами не быть расставаньям!"




Из глубины моих невзгод

молюсь о милом человеке.

Пусть будет счастлив в этот год,

и в следующий, и вовеки.


Я, не сумевшая постичь

простого таинства удачи,

беду к нему не допустить

стараюсь так или иначе.


И не на радость же себе,

загородив его плечами,

ему и всей его семье

желаю миновать печали.


Пусть будет счастлив и богат.

Под бременем наград высоких

пусть подымает свой бокал

во здравие гостей веселых,


не ведая, как наугад

я билась головою оземь,

молясь о нем — средь неудач,

мне отведенных в эту осень.




Какое блаженство, что блещут снега,

что холод окреп, а с утра моросило,

что дико и нежно сверкает фольга

на каждом углу и в окне магазина.


Пока серпантин, мишура, канитель

восходят над скукою прочих имуществ,

томительность предновогодних недель

терпеть и сносить - что за дивная участь!


Какая удача, что тени легли

вкруг елок и елей, цветущих повсюду,

и вечнозеленая новость любви

душе внушена и прибавлена к чуду.


Откуда нагрянули нежность и ель,

где прежде таились и как сговорились!

Как дети, что ждут у заветных дверей,

я ждать позабыла, а двери открылись.


Какое блаженство, что надо решать,

где краше затеплится шарик стеклянный,

и только любить, только ель наряжать

и созерцать этот мир несказанный...



КЛЯНУСЬ


Тем летним снимком: на крыльце чужом,

как виселица, криво и отдельно

поставленном, не приводящем в дом,

но выводящем из дому. Одета


в неистовый сатиновый доспех,

стесняющий огромный мускул горла,

так и сидишь, уже отбыв, допев

труд лошадиный голода и гона.


Тем снимком. Слабым остриём локтей

ребенка с удивленною улыбкой,

которой смерть влечет к себе детей

и украшает их черты уликой.


Тяжелой болью памяти к тебе,

когда, хлебая безвоздушность горя,

от задыхания твоих тире

до крови я откашливала горло.


Присутствием твоим: крала, несла,

брала себе тебя и воровала,

забыв, что ты - чужое, ты - нельзя,

ты - Богово, тебя у Бога мало.


Последней исхудалостию той,

добившею тебя крысиным зубом.

Благословенной родиной святой,

забывшею тебя в сиротстве грубом.


Возлюбленным тобою не к добру

вседобрым африканцем небывалым,

который созерцает детвору.

И детворою. И Тверским бульваром.


Твоим печальным отдыхом в раю,

где нет тебе ни ремесла, ни муки,-

клянусь убить елабугу твою.

Елабугой твоей, чтоб спали внуки,


старухи будут их стращать в ночи,

что нет ее, что нет ее, не зная:

"Спи, мальчик или девочка, молчи,

ужо придет елабуга слепая".


О, как она всей путаницей ног

припустится ползти, так скоро, скоро.

Я опущу подкованный сапог

на щупальца ее без приговора.


Утяжелив собой каблук, носок,

в затылок ей - и продержать подольше.

Детёнышей ее зеленый сок

мне острым ядом опалит подошвы.


В хвосте ее созревшее яйцо

я брошу в землю, раз земля бездонна,

ни словом не обмолвясь про крыльцо

Марининого смертного бездомья.


И в этом я клянусь. Пока во тьме,

зловоньем ила, жабами колодца,

примеривая желтый глаз ко мне,

убить меня елабуга клянется.



КОФЕЙНЫЙ ЧЕРТИК


Опять четвертый час. Да что это, ей-богу!

Ну, что, четвертый час, о чём поговорим?

Во времени чужом люблю свою эпоху:

тебя, мой час, тебя, веселый кофеин.


Сообщник-гуща, вновь твой черный чертик ожил.

Ему пора играть, но мне-то — спать пора.

Но угодим — ему. Ум на него помножим —

и то, что обретем, отпустим до утра.


Гадаешь ты другим, со мной — озорничаешь.

Попав вовнутрь судьбы, зачем извне гадать?

А если я спрошу, ты ясно означаешь

разлуку, но любовь, и ночи благодать.


Но то, что обрели,— вот парочка, однако.

Их общий бодрый пульс резвится при луне.

Стих вдумался в окно, в глушь снега и оврага,

и, видимо, забыл про чертика в уме.


Он далеко летал, вернулся, но не вырос.

Пусть думает свое, ему всегда видней.

Ведь догадался он, как выкроить и выкрасть

Тарусу, ночь, меня из бесполезных дней.


Эй, чертик! Ты шалишь во мне, а не в таверне.

Дай помолчать стиху вблизи его луны.

Покуда он вершит свое само-творенье,

люблю на труд его смотреть со стороны.


Меня он никогда не утруждал нимало.

Он сочинит свое — я напишу пером.

Забыла — дальше как? Как дальше, тетя Маня?

Ах, да, там дровосек приходит с топором.


Пока же стих глядит, что делает природа.

Коль тайну сохранит и не предаст словам —

пускай! Я обойдусь добычею восхода.

Вы спали — я его сопроводила к вам.


Всегда казалось мне, что в достиженье рани

есть лепта и моя, есть тайный подвиг мой.

Я не ложилась спать, а на моей тетради

усталый чертик спит, поникнув головой.


Пойду, спущусь к Оке для первого поклона.

Любовь души моей, вдруг твой ослушник — здесь

и смеет говорить: нет воли, нет покоя,

а счастье — точно есть. Это оно и есть.




Мне вспоминать сподручней, чем иметь.

Когда сей миг и прошлое мгновенье

соединятся, будто медь и медь,

их общий звук и есть стихотворенье.


Как я люблю минувшую весну,

и дом, и сад, чья сильная природа

трудом горы держалась на весу

поверх земли, но ниже небосвода.


Люблю сейчас, но, подлежа весне,

я ощущала только страх и вялость

к объему моря, что в ночном окне

мерещилось и подразумевалось.


Когда сходились море и луна,

студил затылок холодок мгновенный,

как будто я, превысив чин ума,

посмела фамильярничать с Вселенной.


В суть вечности заглядывал балкон -

не слишком ли? Но оставалась радость,

что, возымев во времени былом

день нынешний,- за всё я отыграюсь.


Не наглость ли - при море и луне

их расточать и обмирать от чувства:

они живут воочью, как вчерне,

и набело навек во мне очнутся.


Что происходит между тем и тем

мгновеньями? Как долго длится это -

в душе крепчает и взрослеет тень

оброненного в глушь веков предмета.


Не в этом ли разгадка ремесла,

чьи правила: смертельный страх и доблесть,

блеск бытия изжить, спалить дотла

и выгадать его бессмертный отблеск?



МОЛИТВА


Ты, населивший мглу Вселенной,

то явно видный, то едва,

огонь невнятный и нетленный

материи иль Божества.


Ты, ангелы или природа,

спасение или напасть,

что Ты ни есть - Твоя свобода,

Твоя торжественная власть.


Ты, нечто, взявшее в надземность

начало света, снега, льда,

в Твою любовь, в Твою надменность,

в Тебя вперяюсь болью лба.


Прости! Молитвой простодушной

я иссушила, извела

то место неба над подушкой,

где длилась и текла звезда.


Прошу Тебя, когда темнеет,

прошу, когда уже темно

и близко видеть не умеет

мной разожжённое окно.


Не благодать Твою, не почесть -

судьба земли, оставь за мной

лишь этой комнаты непрочность,

ничтожную в судьбе земной.


Зачем с разбега бесприютства

влюбилась я в ее черты

всем разумом - до безрассудства,

всем зрением - до слепоты?


Кровать, два стула ненадежных,

свет лампы, сумерки, графин

и вид на изгородь продолжен

красой невидимых равнин.


Творилась в этих желтых стенах,

оставшись тайною моей,

печаль пустых, благословенных,

от всех сокрытых зимних дней.


Здесь совмещались стол и локоть,

тетрадь ждала карандаша

и, провожая мимолётность,

беспечно мучилась душа.



НЕ ПИСАТЬ О ГРОЗЕ


Беспорядок грозы в небесах!

Не писать! Даровать ей свободу -

невоспетою быть, нависать

над землей, принимающей воду!


Разве я ее вождь и судья,

чтоб хвалить ее: радость! услада!-

не по чину поставив себя

во главе потрясенного сада?


Разве я ее сплетник и враг,

чтобы, пристально выследив, наспех,

величавые лес и овраг

обсуждал фамильярный анапест?


Пусть хоть раз доведется уму

быть немым очевидцем природы,

не добавив ни слова к тому,

что объявлено в сводке погоды.


Что за труд - бег руки вдоль стола?

Это отдых, награда за муку,

когда темною тяжестью лба

упираешься в правую руку.


Пронеслось! Открываю глаза.

Забываю про руку: пусть пишет.

Навсегда разминулись - гроза

и влюбленный уродец эпитет.


Между тем удается руке

детским жестом придвинуть тетрадку

и в любви, в беспокойстве, в тоске

всё, что есть, описать по порядку.



НЕВЕСТА


Хочу я быть невестой,

красивой, завитой,

под белою навесной

застенчивой фатой.


Чтоб вздрагивали руки

в колечках ледяных,

чтобы сходились рюмки

во здравье молодых.


Чтоб каждый мне поддакивал,

пророчил сыновей,

чтобы друзья с подарками

стеснялись у дверей.


Сорочки в целлофане,

тарелки, кружева...

Чтоб в щёку целовали,

пока я не жена.


Платье мое белое

заплакано вином,

счастливая и бедная

сижу я за столом.


Страшно и заманчиво

то, что впереди.

Плачет моя мамочка,-

мама, погоди.


... Наряд мой боярский

скинут на кровать.

Мне хорошо бояться

тебя поцеловать.


Громко стулья ставятся

рядом, за стеной...

Что-то дальше станется

с тобою и со мной?..



НЕЖНОСТЬ


Так ощутима эта нежность,

вещественных полна примет.

И нежность обретает внешность

и воплощается в предмет.


Старинной вазою зеленой

вдруг станет на краю стола,

и ты склонишься удивленный

над чистым омутом стекла.


Встревожится квартира ваша,

и будут все поражены.

- Откуда появилась ваза?-

ты строго спросишь у жены.-


И антиквар какую плату

спросил?-

О, не кори жену -

то просто я смеюсь и плачу

и в отдалении живу.


И слезы мои так стеклянны,

так их паденья тяжелы,

они звенят, как бы стаканы,

разбитые средь тишины.


За то, что мне тебя не видно,

а видно - так на полчаса,

я безобидно и невинно

свершаю эти чудеса.


Вдруг облаком тебя покроет,

как в горних высях повелось.

Ты закричишь: - Мне нет покою!

Откуда облако взялось?


Но суеверно, как крестьянин,

не бойся, "чур" не говори -

то нежности моей кристаллы

осели на плечи твои.


Я так немудрено и нежно

наколдовала в стороне,

и вот образовалось нечто,

напоминая обо мне.


Но по привычке добрых бестий,

опять играя в эту власть,

я сохраню тебя от бедствий

и тем себя утешу всласть.


Прощай! И занимайся делом!

Забудется игра моя.

Но сказки твоим малым детям

останутся после меня.



НОЧЬ

Андрею Смирнову


Уже рассвет темнеет с трех сторон,

а всё руке недостает отваги,

чтобы пробиться к белизне бумаги

сквозь воздух, затвердевший над столом.


Как непреклонно честный разум мой

стыдится своего несовершенства,

не допускает руку до блаженства

затеять ямб в беспечности былой!


Меж тем, когда полна значенья тьма,

ожог во лбу от выдумки неточной,

мощь кофеина и азарт полночный

легко принять за остроту ума.


Но, видно, впрямь велик и невредим

рассудок мой в безумье этих бдений,

раз возбужденье, жаркое, как гений,

он все ж не счел достоинством своим.


Ужель грешно своей беды не знать!

Соблазн так сладок, так невинна малость -

нарушить этой ночи безымянность

и все, что в ней, по имени назвать.


Пока руке бездействовать велю,

любой предмет глядит с кокетством женским,

красуется, следит за каждым жестом,

нацеленным ему воздать хвалу.


Уверенный, что мной уже любим,

бубнит и клянчит голосок предмета,

его душа желает быть воспета,

и непременно голосом моим.


Как я хочу благодарить свечу,

любимый свет ее предать огласке

и предоставить неусыпной ласке

эпитетов! Но я опять молчу.


Какая боль - под пыткой немоты

все ж не признаться ни единым словом

в красе всего, на что зрачком суровым

любовь моя глядит из темноты!


Чего стыжусь? Зачем я не вольна

в пустом дому, средь снежного разлива,

писать не хорошо, но справедливо -

про дом, про снег, про синеву окна?


Не дай мне бог бесстыдства пред листом

бумаги, беззащитной предо мною,

пред ясной и бесхитростной свечою,

перед моим, плывущим в сон, лицом.



ОТРЫВОК ИЗ МАЛЕНЬКОЙ ПОЭМЫ О ПУШКИНЕ


1. Он и она

Каков?— Таков: как в Африке, курчав

и рус, как здесь, где вы и я, где север.

Когда влюблен — опасен, зол в речах.

Когда весна — хмур, нездоров, рассеян.


Ужасен, если оскорблен. Ревнив.

Рожден в Москве. Истоки крови — родом

из чуждых пекл, где закипает Нил.

Пульс — бешеный. Куда там нильским водам!


Гневить не следует: настигнет и убьет.

Когда разгневан — страшно смугл и бледен.

Когда железом ранен в жизнь, в живот —

не стонет, не страшится, кротко бредит.


В глазах — та странность, что белок белей,

чем нужно для зрачка, который светел.

Негр ремесла, а рыщет вдоль аллей,

как вольный франт. Вот так ее и встретил


в пустой аллее. Какова она?

Божественна! Он смотрит (злой, опасный).

Собаньская (Ржевуской рождена,

но рано вышла замуж, муж — Собаньский,


бесхитростен, ничем не знаменит,

тих, неказист и надобен для виду.

Его собой затмить и заманить

со временем случится графу Витту.


Об этом после). Двадцать третий год.

Одесса. Разом — ссылка и свобода.

Раб, обезумев, так бывает горд,

как он. Ему — двадцать четыре года.


Звать — Каролиной. О, из чаровниц!

В ней все темно и сильно, как в природе.

Но вот письма французский черновик

в моем, почти дословном, переводе.


2. Он — ей

Я не хочу Вас оскорбить письмом.

Я глуп (зачеркнуто)... Я так неловок

(зачеркнуто)... Я оскудел умом.

Не молод я (зачеркнуто)... Я молод,

но Ваш отъезд к печальному концу

судьбы приравниваю. Сердцу тесно

(зачеркнуто)... Кокетство Вам к лицу

(зачеркнуто)... Вам не к лицу кокетство.

Когда я вижу Вас, я всякий раз

смешон, подавлен, неумён, но верьте

тому, что я (зачеркнуто)... что Вас,

о, как я Вас (зачеркнуто навеки)...



ПРИКЛЮЧЕНИЕ В АНТИКВАРНОМ МАГАЗИНЕ


Зачем?- да так, как входят в глушь осин,

для тишины и праздности гулянья,-

не ведая корысти и желанья,

вошла я в антикварный магазин.


Недобро глянул старый антиквар.

Когда б он не устал за два столетья

лелеять нежной ветхости соцветья,

он вовсе б мне дверей не открывал.


Он опасался грубого вреда

для слабых чаш и хрусталя больного.

Живая подлость возраста иного

была ему враждебна и чужда.


Избрав меня меж прочими людьми,

он кротко приготовился к подвоху,

и ненависть, мешающая вздоху,

возникла в нем с мгновенностью любви.


Меж тем искала выгоды толпа,

и чужеземец, мудростью холодной,

вникал в значенье люстры старомодной

и в руки брал бессвязный хор стекла.


Недосчитавшись голоска одной,

в былых балах утраченной подвески,

на грех ее обидевшись по-детски,

он заскучал и захотел домой.


Печальную пылинку серебра

влекла старуха из глубин юдоли,

и тяжела была ее ладони

вся невесомость быта и добра.


Какая грусть - средь сумрачных теплиц

разглядывать осеннее предсмертье

чужих вещей, воспитанных при свете

огней угасших и минувших лиц.


И вот тогда, в открывшейся тиши,

раздался оклик запаха иль цвета:

ко мне взывал и ожидал ответа

невнятный жест неведомой души.


Знакомой боли маленький горнист

трубил, словно в канун стихосложенья,-

так требует предмет изображенья,

и ты бежишь, как верный пес на свист.


Я знаю эти голоса ничьи.

О плач всего, что хочет быть воспето!

Навзрыд звучит немая просьба эта,

как крик:- Спасите?- грянувший в ночи.


Отчаявшись, до крайности дойдя,

немое горло просьбу излучало.

Я ринулась на зов, и для начала

сказала я:- Не плачь, мое дитя.


- Что вам угодно?- молвил антиквар.-

Здесь все мертво и не способно к плачу.-

Он, все еще надеясь на удачу,

плечом меня теснил и оттирал.


Сведенные враждой, плечом к плечу

стояли мы. Я отвечала сухо:

- Мне, ставшею открытой раной слуха,

угодно слышать все, что я хочу.


- Ступайте прочь!- он гневно повторял.

И вдруг, средь слабоумия сомнений,

в уме моем сверкнул случайно гений

и выпалил:- Подайте тот футляр!


- Тот ларь?- Футляр.- Фонарь?- Футляр!- Фуляр?

- Помилуйте, футляр из черной кожи.-

Он бледен стал и закричал:- О боже?

Все, что хотите, но не тот футляр.


Я вас прошу, я заклинаю вас!

Вы молоды, вы пахнете бензином!

Ступайте к современным магазинам,

где так велик ассортимент пластмасс.


- Как это мило с вашей стороны,-

сказала я,- я не люблю пластмассы.-

Он мне польстил:- Вы правы и прекрасны.

Вы любите непрочность старины.


Я сам служу ее календарю.

Вот медальон, и в нем портрет ребенка.

Минувший век. Изящная работа.

И все это я вам теперь дарю.


...Печальный ангел с личиком больным.

Надземный взор. Прилежный лоб и локон.

Гроза в июне. Воспаленье в легком.

И тьма небес, закрывшихся за ним...


- Мне горестей своих не занимать,

а вы хотите мне вручить причину

оплакивать всю жизнь его кончину

и в горе обезумевшую мать?


- Тогда сервиз на двадцать шесть персон!-

воскликнул он, надеждой озаренный.-

В нем сто предметов ценности огромной.

Берите даром - и вопрос решен.


- Какая щедрость и какой сюрприз!

Но двадцать пять моих гостей возможных

всегда в гостях, в бегах неосторожных.

Со мной одной соскучится сервиз.


Как сто предметов я могу развлечь?

Помилуй бог, мне не по силам это.

Нет, я ценю единственность предмета,

вы знаете, о чем веду я речь.


- Как я устал!- промолвил антиквар.-

Мне двести лет. Моя душа истлела.

Берите все! Мне все осточертело!

Пусть все мое теперь уходит к вам.


И он открыл футляр. И на крыльцо

из мглы сеней, на волю из темницы

явился свет и опалил ресницы,

и это было женское лицо.


Не по чертам его - по черноте,

ожегшей ум, по духоте пространства

я вычислила, сколь оно прекрасно,

еще до зренья, в первой слепоте.


Губ полусмехом, полумраком глаз

лицо ее внушало мысль простую:

утратить разум, кануть в тьму пустую,

просить руки, проситься на Кавказ.


Там - соблазнять ленивого стрелка

сверкающей открытостью затылка,

раз навсегда - и все. Стрельба затихла,

и в небе то ли бог, то ль облака.


- Я молод был сто тридцать лет назад,-

проговорился антиквар печальный.-

Сквозь зелень лип, по желтизне песчаной

я каждый день ходил в тот дом и сад.


О, я любил ее не первый год,

целуя воздух и каменья сада,

когда проездом - в ад или из ада -

вдруг объявился тот незваный гость.


Вы Ганнибала помните? Мастак

он был в делах, достиг чинов немалых.

Но я о том, что правнук Ганнибалов

случайно оказался в тех местах.


Туземным мраком горячо дыша,

он прыгнул в дверь. Все вмиг переместилось.

Прислуга, как в грозу, перекрестилась.

И обмерла тогда моя душа.


Чужой сквозняк ударил по стеклу.

Шкаф отвечал разбитою посудой.

Повеяло паленым и простудой.

Свеча погасла. Гость присел к столу.


Когда же вновь затеяли огонь,

склонившись к ней, переменившись разом,

он всем опасным африканским рабством

потупился, как укрощенный конь.


Я ей шепнул:- Позвольте, он урод.

Хоть ростом скромен, и на том спасибо.

- Вы думаете?- так она спросила.-

Мне кажется, совсем наоборот.


Три дня гостил,- весь кротость, доброта,-

любой совет считал себе приказом.

А уезжая, вольно пыхнул глазом

и засмеялся красным пеклом рта.


С тех пор явился горестный намек

в лице ее, в его простом порядке.

Над непосильным подвигом разгадки

трудился лоб, а разгадать не мог.


Когда из сна, из глубины тепла

всплывала в ней незрячая улыбка,

она пугалась, будто бы ошибка

лицом ее допущена была.


Но нет, я не уехал на Кавказ.

Я сватался. Она мне отказала.

Не изменив намерений нимало,

я сватался второй и третий раз.


В столетие том, в тридцать седьмом году,

по-моему, зимою, да, зимою,

она скончалась, не послав за мною,

без видимой причины и в бреду.


Бессмертным став от горя и любви,

я ведаю этим ничтожным храмом,

толкую с хамом и торгую хламом,

затерянный меж богом и людьми.


Но я утешен мнением молвы,

что все-таки убит он на дуэли.

- Он не убит, а вы мне надоели,-

сказала я,- хоть не виновны вы.


Простите мне желание руки

владеть и взять. Поделим то и это.

Мне - суть предмета, вам - краса портрета:

в награду, в месть, в угоду, вопреки.


Старик спросил:- Я вас не вверг в печаль

признаньем в этих бедах небывалых?

- Нет, вспомнился мне правнук Ганнибалов,

сказала я,- мне лишь его и жаль.


А если вдруг, вкусивший всех наук,

читатель мой заметит справедливо:

- Все это ложь, изложенная длинно,-

Отвечу я: - Конечно, ложь, мой друг.


Весьма бы усложнился трезвый быт,

когда б так поступали антиквары

и жили вещи, как живые твари,

а тот, другой, был бы и впрямь убит.


Но нет, портрет живет в моем дому!

И звон стекла! И лепет туфель бальных!

И мрак свечей! И правнук Ганнибалов

к сему причастен - судя по всему.




Пришла. Стоит. Ей восемнадцать лет.

- Вам сколько лет?- Ответила:- Осьмнадцать.-

Многоугольник скул, локтей, колен.

Надменность, угловатость и косматость.


Все чудно в ней: и доблесть худобы,

и рыцарский какой-то блеск во взгляде,

и смуглый лоб... Я знаю эти лбы:

ночь напролет при лампе и тетради.


Так и сказала:- Мне осьмнадцать лет.

Меня никто не понимает в доме.

И пусть! И пусть! Я знаю, что поэт!-

И плачет, не убрав лицо в ладони.


Люблю, как смотрит гневно и темно,

и как добра, и как жадна до боли.

Я улыбаюсь. Знаю, что - давно,

а думаю: давно ль и я, давно ли?..


Прощается. Ей надобно - скорей,

не расточив из времени ни часа,

робеть, не зная прелести своей,

печалиться, не узнавая счастья...




Прощай! Прощай! Со лба сотру

воспоминанье: нежный, влажный

сад, углубленный в красоту,

словно в занятье службой важной.


Прощай! Всё минет: сад и дом,

двух душ таинственные распри

и медленный любовный вздох

той жимолости у террасы.


В саду у дома и в дому

внедрив многозначенье грусти,

внушала жимолость уму

невнятный помысел о Прусте.


Смотрели, как в огонь костра,

до сна в глазах, до мути дымной,

и созерцание куста

равнялось чтенью книги дивной.


Меж наших двух сердец - туман

клубился! Жимолость и сырость,

и живопись, и сад, и Сван -

к единой муке относились.


То сад, то Сван являлись мне,

цилиндр с подкладкою зеленой

мне виделся, закат в Комбре

и голос бабушки влюбленной.


Прощай! Но сколько книг, дерев

нам вверили свою сохранность,

чтоб нашего прощанья гнев

поверг их в смерть и бездыханность.


Прощай! Мы, стало быть, - из них,

кто губит души книг и леса.

Претерпим гибель нас двоих

без жалости и интереса.



ПРОЩАНИЕ


А напоследок я скажу:

прощай, любить не обязуйся.

С ума схожу. Иль восхожу

к высокой степени безумства.


Как ты любил? - ты пригубил

погибели. Не в этом дело.

Как ты любил? - ты погубил,

но погубил так неумело.


Жестокость промаха... О, нет

тебе прощенья. Живо тело

и бродит, видит белый свет,

но тело мое опустело.


Работу малую висок

еще вершит. Но пали руки,

и стайкою, наискосок,

уходят запахи и звуки.



ПЯТНАДЦАТЬ МАЛЬЧИКОВ


Пятнадцать мальчиков, а может быть и больше,

а может быть, и меньше, чем пятнадцать,

испуганными голосами

мне говорили:

"Пойдем в кино или в музей изобразительных искусств".

Я отвечала им примерно вот что:

"Мне некогда".

Пятнадцать мальчиков дарили мне подснежники.

Пятнадцать мальчиков надломленными голосами

мне говорили:

"Я никогда тебя не разлюблю".

Я отвечала им примерно вот что:

"Посмотрим".


Пятнадцать мальчиков теперь живут спокойно.

Они исполнили тяжелую повинность

подснежников, отчаянья и писем.

Их любят девушки -

иные красивее, чем я,

иные некрасивее.

Пятнадцать мальчиков преувеличенно свободно, а подчас злорадно

приветствуют меня при встрече,

приветствуют во мне при встрече

свое освобождение, нормальный сон и пищу...

Напрасно ты идешь, последний мальчик.

Поставлю я твои подснежники в стакан,

и коренастые их стебли обрастут

серебряными пузырьками...

Но, видишь ли, и ты меня разлюбишь,

и, победив себя, ты будешь говорить со мной надменно,

как будто победил меня,

а я пойду по улице, по улице...



СКАЗКА О ДОЖДЕ

в нескольких эпизодах

с диалогом и хором детей


1

Со мной с утра не расставался Дождь.

- О, отвяжись! - я говорила грубо.

Он отступал, но преданно и грустно

вновь шел за мной, как маленькая дочь.


Дождь, как крыло, прирос к моей спине.

Его корила я:

- Стыдись, негодник!

К тебе в слезах взывает огородник!

Иди к цветам!

Что ты нашел во мне?


Меж тем вокруг стоял суровый зной.

Дождь был со мной, забыв про все на свете.

Вокруг меня приплясывали дети,

как около машины поливной.


Я, с хитростью в душе, вошла в кафе.

Я спряталась за стол, укрытый нишей.

Дождь за окном пристроился, как нищий,

и сквозь стекло желал пройти ко мне.


Я вышла. И была моя щека

наказана пощечиною влаги,

но тут же Дождь, в печали и отваге,

омыл мне губы запахом щенка.


Я думаю, что вид мой стал смешон.

Сырым платком я шею обвязала.

Дождь на моем плече, как обезьяна, сидел.

И город этим был смущен.


Обрадованный слабостью моей,

он детским пальцем щекотал мне ухо.

Сгущалась засуха. Все было сухо.

И только я промокла до костей.


2

Но я была в тот дом приглашена,

где строго ждали моего привета,

где над янтарным озером паркета

всходила люстры чистая луна.


Я думала: что делать мне с Дождем?

Ведь он со мной расстаться не захочет.

Он наследит там. Он ковры замочит.

Да с ним меня вообще не пустят в дом.


Я строго объяснила: - Доброта

во мне сильна, но все ж не безгранична.

Тебе ходить со мною неприлично.-

Дождь на меня смотрел, как сирота.


- Ну, черт с тобой,- решила я,- иди!

Какой любовью на меня ты пролит?

Ах, этот странный климат, будь он проклят!-

Прощенный Дождь запрыгал впереди.


3

Хозяин дома оказал мне честь,

которой я не стоила. Однако,

промокшая всей шкурой, как ондатра,

я у дверей звонила ровно в шесть.


Дождь, притаившись за моей спиной,

дышал в затылок жалко и щекотно.

Шаги - глазок - молчание - щеколда.

Я извинилась:- Этот Дождь со мной.


Позвольте, он побудет на крыльце?

Он слишком влажный, слишком удлиненный

для комнат.

- Вот как? - молвил удивленный

хозяин, изменившийся в лице.


4

Признаться, я любила этот дом.

В нем свой балет всегда вершила легкость.

О, здесь углы не ушибают локоть,

здесь палец не порежется ножом.


Любила все: как медленно хрустят

шелка хозяйки, затененной шарфом,

и, более всего, плененный шкафом -

мою царевну спящую - хрусталь.


Тот, в семь румянцев розовевший спектр,

в гробу стеклянном, мертвый и прелестный.

Но я очнулась. Ритуал приветствий,

как опера, станцован был и спет.


5

Хозяйка дома, честно говоря,

меня бы не любила непременно,

но робость поступить несовременно

чуть-чуть мешала ей, что было зря.


- Как поживаете? (О блеск грозы,

смиренный в тонком горлышке гордячки!)

- Благодарю,- сказала я,- в горячке

я провалялась, как свинья в грязи.


(Со мной творилось что-то в этот раз.

Ведь я хотела, поклонившись слабо, сказать:

- Живу хоть суетно, но славно,

тем более, что снова вижу вас.)


Она произнесла:

- Я вас браню.

Помилуйте, такая одаренность!

Сквозь дождь! И расстоянья отдаленность!-

Вскричали все:

- К огню ее, к огню!


- Когда-нибудь, во времени другом,

на площади, средь музыки и брани,

мы б свидеться могли при барабане,

вскричали б вы:

- В огонь ее, в огонь!


За все! За дождь! За после! За тогда!

За чернокнижье двух зрачков чернейших,

за звуки, с губ, как косточки черешни,

летящие без всякого труда!


Привет тебе! Нацель в меня прыжок.

Огонь, мой брат, мой пес многоязыкий!

Лижи мне руки в нежности великой!

Ты - тоже Дождь! Как влажен твой ожог!


- Ваш несколько причудлив монолог,-

проговорил хозяин уязвленный.-

Но, впрочем, слава поросли зеленой!

Есть прелесть в поколенье молодом.


- Не слушайте меня! Ведь я в бреду!-

просила я.- Все это Дождь наделал.

Он целый день меня казнил, как демон.

Да, это Дождь вовлек меня в беду.


И вдруг я увидала - там, в окне,

мой верный Дождь один стоял и плакал.

В моих глазах двумя слезами плавал

лишь след его, оставшийся во мне.


6

Одна из гостий, протянув бокал,

туманная, как голубь над карнизом,

спросила с неприязнью и капризом:

- Скажите, правда, что ваш муж богат?


- Богат ли он? Не знаю. Не вполне.

Но он богат. Ему легка работа.

Хотите знать один секрет? - Есть что-то

неизлечимо нищее во мне.


Его я научила колдовству -

во мне была такая откровенность -

он разом обратит любую ценность

в круг на воде, в зверька или траву.


Я докажу вам! Дайте мне кольцо.

Спасем звезду из тесноты колечка!-

Она кольца мне не дала, конечно,

в недоуменье отстранив лицо.


- И, знаете, еще одна деталь -

меня влечет подохнуть под забором.

(Язык мой так и воспалялся вздором.

О, это Дождь твердил мне свой диктант.)


7

Все, Дождь, тебе припомнится потом!

Другая гостья, голосом глубоким,

осведомилась:

- Одаренных богом

кто одаряет? И каким путем?


Как погремушкой, мной гремел озноб:

- Приходит бог, преласков и превесел,

немножко старомоден, как профессор,

и милостью ваш осеняет лоб.


А далее - летите вверх и вниз,

в кровь разбивая локти и коленки

о снег, о воздух, об углы Кваренги,

о простыни гостиниц и больниц.


Василия Блаженного, в зубцах,

тот острый купол помните?

Представьте -

всей кожей об него!

- Да вы присядьте! -

она меня одернула в сердцах.


8

Тем временем, для радости гостей,

творилось что-то новое, родное:

в гостиную впускали кружевное,

серебряное облако детей.


Хозяюшка, прости меня, я зла!

Я все лгала, я поступала дурно!

В тебе, как на губах у стеклодува,

явился выдох чистого стекла.


Душой твоей насыщенный сосуд,

дитя твое, отлитое так нежно!

Как точен контур, обводящий нечто!

О том не знала я, не обессудь.


Хозяюшка, звериный гений твой

в отчаянье вселенном и всенощном

над детищем твоим, о, над сыночком

великой поникает головой.


Дождь мои губы звал к ее руке.

Я плакала:

- Прости меня! Прости же!

Глаза твои премудры и пречисты!


9

Тут хор детей возник невдалеке:

- Ах, так сложилось время -

смешинка нам важна!

У одного еврея -

xе-xе! - была жена.


Его жена корпела

над тягостным трудом,

чтоб выросла копейка

величиною с дом.


О, капелька металла,

созревшая, как плод!

Ты солнышком вставала,

украсив небосвод.


Все это только шутка,

наш номер, наш привет.

Нас весело и жутко

растит двадцатый век.


Мы маленькие дети,

но мы растем во сне,

как маленькие деньги,

окрепшие в казне.


В лопатках - холод милый

и острия двух крыл.

Нам кожу алюминий,

как изморозь, покрыл.


Чтоб было жить не скучно,

нас трогает порой

искусствочко, искусство,

ребеночек чужой.


Дождливость есть оплошность

пустых небес. Ура!

О пошлость, ты не подлость,

ты лишь уют ума.


От боли и от гнева

ты нас спасешь потом.

Целуем, королева,

твой бархатный подол!


10

Лень, как болезнь, во мне смыкала круг.

Мое плечо вело чужую руку.

Я, как птенца, в ладони грела рюмку.

Попискивал ее открытый клюв.


Хозяюшка, вы ощущали грусть,

над мальчиком, заснувшим спозаранку,

в уста его, в ту алчущую ранку,

отравленную проливая грудь?


Вдруг в нем, как в перламутровом яйце,

спала пружина музыки согбенной?

Как радуга - в бутоне краски белой?

Как тайный мускул красоты - в лице?


Как в Сашеньке - непробужденный Блок?

Медведица, вы для какой забавы

в детеныше влюбленными зубами

выщелкивали бога, словно блох?


11

Хозяйка налила мне коньяка:

- Вас лихорадит. Грейтесь у камина.-

Прощай, мой Дождь!

Как весело, как мило

принять мороз на кончик языка!


Как крепко пахнет розой от вина!

Вино, лишь ты ни в чем не виновато.

Во мне расщеплен атом винограда,

во мне горит двух разных роз война.


Вино мое, я твой заблудший князь,

привязанный к двум деревам склоненным.

Разъединяй! Не бойся же! Со звоном

меня со мной пусть разлучает казнь!


Я делаюсь все больше, все добрей!

Смотрите - я уже добра, как клоун,

вам в ноги опрокинутый поклоном!

Уж тесно мне средь окон и дверей!


О господи, какая доброта!

Скорей! Жалеть до слез! Пасть на колени!

Я вас люблю! Застенчивость калеки

бледнит мне щеки и кривит уста.


Что сделать мне для вас хотя бы раз?

Обидьте! Не жалейте, обижая!

Вот кожа моя - голая, большая:

как холст для красок, чист простор для ран!


Я вас люблю без меры и стыда!

Как небеса, круглы мои объятья.

Мы из одной купели. Все мы братья.

Мой мальчик, Дождь! Скорей иди сюда!


12

Прошел по спинам быстрый холодок.

В тиши раздался страшный крик хозяйки.

И ржавые, оранжевые знаки

вдруг выплыли на белый потолок.


И - хлынул Дождь! Его ловили в таз.

В него впивались веники и щетки.

Он вырывался. Он летел на щеки,

прозрачной слепотой вставал у глаз.


Отплясывал нечаянный канкан.

Звенел, играя с хрусталем воскресшим.

Дом над Дождем уж замыкал свой скрежет,

как мышцы обрывающий капкан.


Дождь с выраженьем ласки и тоски,

паркет марая, полз ко мне на брюхе.

В него мужчины, поднимая брюки,

примерившись, вбивали каблуки.


Его скрутили тряпкой половой

и выжимали, брезгуя, в уборной.

Гортанью, вдруг охрипшей и убогой,

кричала я:

-Не трогайте! Он мой!


Он был живой, как зверь или дитя.

О, вашим детям жить в беде и муке!

Слепые, тайн не знающие руки

зачем вы окунули в кровь Дождя?


Хозяин дома прошептал:

- Учти,

еще ответишь ты за эту встречу!-

Я засмеялась:

- Знаю, что отвечу.

Вы безобразны. Дайте мне пройти.


13

Пугал прохожих вид моей беды.

Я говорила:

- Ничего. Оставьте.

Пройдет и это.-

На сухом асфальте

я целовала пятнышко воды.


Земли перекалялась нагота,

и горизонт вкруг города был розов.

Повергнутое в страх Бюро прогнозов

осадков не сулило никогда.




Теперь о тех, чьи детские портреты

вперяют в нас неукротимый взгляд:

как в рекруты, забритые в поэты,

те стриженые девочки сидят.


У, чудища, в которых всё нечетко!

Указка им — лишь наущенье звезд.

Не верьте им, что кружева и чёлка.

Под чёлкой — лоб. Под кружевами — хвост.


И не хотят, а притворятся ловко.

Простак любви влюбиться норовит.

Грозна, как Дант, а смотрит, как плутовка.

Тать мглы ночной, «мне страшно!» — говорит.


Муж несравненный! Удели ей ада.

Терзай, покинь, всю жизнь себя кори.

Ах, как ты глуп! Ей лишь того и надо:

дай ей страдать — и хлебом не корми!


Твоя измена ей сподручней ласки.

Когда б ты знал, прижав ее к груди:

всё, что ты есть, она предаст огласке

на столько лет, сколь есть их впереди.


Кто жил на белом свете и мужского

был пола, знает, как судьба прочна

в нас по утрам: иссохло в горле слово,

жить надо снова, ибо ночь прошла.


А та, что спит, смыкая пуще веки,—

что ей твой ад, когда она в раю?

Летит, минуя там, в надзвездном верхе,

твой труд, твой долг, твой грех, твою семью.


А всё ж — пора. Стыдясь, озябнув, мучась,

напялит прах вчерашнего пера

и — прочь, одна, в бесхитростную участь

жить, где жила, где жить опять пора.


Те, о которых речь, совсем иначе

встречают день. В его начальной тьме,

о, их глаза,— как рысий фосфор, зрячи,

и слышно: бьется сильный пульс в уме.


Отважно смотрит! Влюблена в сегодня!

Вчерашний день ей не в науку. Ты —

здесь ни при чем. Ее душа свободна.

Ей весело, что листья так желты.


Ей важно, что тоскует звук о звуке.

Что ты о ней — ей это всё равно.

О муке речь. Но в степень этой муки

тебе вовек проникнуть не дано.


Ты мучил женщин, ты был смел и волен,

вчера шутил — уже не помнишь с кем

Источник: http://www.foreverlove.ru/stihi_belly_ahmadulinoj_o_ljubvi.html


Закрыть ... [X]

Стихи с именем Наташа, Наталья, Натали, Ната Из чего приготовить суши пошаговое фото

Статусы храни детей моих Статусы храни детей моих Статусы храни детей моих Статусы храни детей моих Статусы храни детей моих Статусы храни детей моих